Ты же пойдешь в Ионотеку, непременно придешь, потому что надо же куда-то идти в этом проклятом городе. Душа, подлая душа, требует то ли покаяния, то ли петли, то ли вот этого вот всего, и встанешь у стены и будешь стоять, прижмешься лбом, а в башке ни одной путной мысли, только гул и горечь, и хорошо, и тошно, и вдруг - они, шаболды эти мефедроновые. Господи, точно их сам сатана по твою душу наслал, тонкие, длинные, в кофточках своих блестящих, как рыбья чешуя, глаза пустые, страшные и смотрят сквозь тебя. И за локоть трогают, пальцы ледяные, и шепчут: «есть?», а ты молчишь, потому что нет у тебя ничего, ни Бога, ни черта, ни порошка, ни надежды, и стоите вы так, два сапога пара, два ничтожества и хочется тебе вдруг завыть. Тебя привлекает ее типаж. Она выглядят как жертва и груди такие наливные. Только тебе она кажется грязной из-за того, что принимает запрещенку и распутный образ жизни ведет. А это нрома? или похуй? Тебе часто говорят, что ортодоксальный, пещерный из-за твоих взглядов. А тебе противно и бездомно. Ты слишком нормис для такого блядства.

И вот стоишь как каменный, и музыка эта русская, гибельная, по жилам течет вместо крови, и думаешь: вот оно, счастье-то, вот она, правда, в этой секунде. И Электрофорез играет. И этот чувак с тарелками.

Стоишь и не трахаешься, не потребляешь, не берешь, не спасаешь, просто стоишь и чувствуешь, что живой, что больно, что сладко, что Петербург, Господи, за что ты нам дал этот город и эту музыку и этих шаболд, чтоб мы мучились и не могли разлюбить?

Но есть вещи выше похоти, выше страха, выше самой смерти, и имя им - тоска по идеалу и вот об этом я и хотел сказать, об этом самом.