Акт первый. Утро Патриция
Инсулин проснулся в 11:07.
Не в 7:00 — это для рабов системы. Не в 9:00 — это для middle-класса, которые
воображают, что чего-то добились, закупая кофе в бумажных стаканчиках. В 11:07
— потому что великие не ставят будильников. Будильник — это соглашение с
реальностью. Инсулин с реальностью соглашений не подписывал. Никогда.
Первое, что он сделал — уставился в зеркало, специально повешенное в тридцати
сантиметрах от подушки. Чтобы сразу, с утра, получить дозу величия.
Он смотрел долго. Очень долго. Как искусствовед на сомнительный шедевр, который
надо обязательно купить, но непонятно, зачем.
— Ты патриций, — прошептал он отражению.
Отражение в ответ явно подумало: *«Господи, опять. Просто позволь
умереть».*
---
Процедуры заняли пятьдесят три минуты
Тоник, сыворотка, крем, SPF, крем для век за цену месячного бюджета
среднестатистической семьи из четырёх человек с ипотекой, скраб для губ —
потому что патриций не может ходить с губами простого смертного, у него другая
категория губ. Другой грейд.
Одевался он час двадцать.
После двадцати минут лежания на кровати среди отвергнутых вещей — как полководец
на поле боя, где все солдаты оказались недостойны — он надел то же самое, с
чего начинал. Брюки цвета «гнилой зуб», пиджак с плечами, в
которых могла бы спрятаться 12-летняя госпожа, среднего телосложения, и туфли
с такой подошвой, что он официально прибавлял себе четыре сантиметра над
правдой жизни. В его и мыслях не было, что он выглядит как будто кого-то
стошнило вареной морковкой.
Вышел на улицу.
Прохожие проходили мимо. Совершенно равнодушно. Как мимо урны. Одна бабушка с
таксой всё же обернулась — видимо, такса что-то почуяла.
- Животные чувствуют величие 🤌🏻 - подумал Инсулин.
---
АКТ ВТОРОЙ: ДЕНЬ ПАТРИЦИЯ, ИЛИ ОХОТА НА БОГАТУЮ ГОСПОЖУ
Инсулин искал женщину, которая наконец оценит его величие, вложится в его
внешность как в стартап с неочевидной бизнес-моделью.
В 13:00 он открыл приложение знакомств с лицом таможенника, который заранее
знает, что все вокруг везут что-то незадекларированное.
— Неликвид.
— Неликвид.
— Слишком улыбается — подозрительно. Плебейка.
— Не улыбается — депрессивная, наверняка нищая.
— Написала «привет» с маленькой буквы — сразу в игнор. Я не
занимаюсь благотворительностью.
— Написала «Привет!» с восклицательным знаком — слишком старается,
какая она госпожа после этого?
На чОрном у Инсулина был конфликт со всеми, особенно с Лисицей. По мнению
Патриция Лисица была почти ликвидной — умна, язвительна, независима — но имела
чудовищный изъян: она позволяла себе его **высмеивать публично**. Публично! Как
будто у неё было на это право! За это она автоматически переводилась в категорию
«неблагодарная лесбийская тварь с недостаточно хорошей кожей».
Иногда Инсулин перед сном представлял и хихикал, как он обольёт кефиром дверь
Лисицы.
Это был бы его Ватерлоо. Его Бородино. Его Трафальгар в масштабе лестничной
клетки.
Потом ещё две недели он бы рассказывал об этом как о «символическом жесте
патриция, которого довели». Кефир, между прочим, был бы дорогой, 2,
5%, фермерский. Не какая-нибудь дешёвка из дискаунтера, которую лесбийская
содержанка не может себе позволить.
---
АКТ ТРЕТИЙ: ВЕЧЕР ПАТРИЦИЯ, ИЛИ РУБАШКА. ВЕЛИКАЯ РУБАШЕЧНАЯ ТРАГЕДИЯ.
В 20:00 он нашёл в шкафу **ту самую шёлковую рубашку с цветочным принтом**.
Примерил.
Снял.
Примерил снова.
Повернулся боком.
Повернулся снова.
Сделал «строгое лицо» — вдруг поможет.
Постоял, как невеста перед зеркалом, только без невесты и без каких-либо
поводов для торжества.
— Это европейский крой… Андрогинная эстетика… Патриции в Милане именно такое
носят… Я опережаю своё время…
Отражение смотрело на него с невыносимой, почти клинической жалостью.
И тут Инсулин совершил роковую ошибку.
Он сфотографировался. В рубашке. И отправил фото в дневы.
*Он ждал восхищения.*
*Он ждал «боже, как ты стильно выглядишь».*
*Он ждал, что хоть кто-нибудь напишет «наконец-то настоящий патриций
среди нас, мы хотим вылизать твои ботинки».*
Лисица ответила одним эмодзи: 🌸
Не восторженным. Не завистливым. Просто — цветочек. Как будто прокомментировала
обои.
Он написал: «Это миланский крой, между прочим.»
Лисица поставила 👍 и исчезла.
Кто-то другой написал: «Ты в пижаме?»
«Ты похож на престарелого профессора из Питера.»
Инсулин почувствовал, как земля уходит из-под туфель с четырёхсантиметровой
подошвой.
В течение следующих **сорока пяти минут** он писал различные комменты этой
челяди.
*«Это шёлк, если кто не знает что такое шёлк»*
*«В Милане это носят все»*
*«Андрогинная эстетика это не для всех, я понимаю»*
*«Вы просто не разбираетесь в моде»*
*«Это инвестиционная вещь»*
*«Забудьте, вы всё равно не поймёте»*
*«Нет, объясню — флоральный принт это высокая мода»*
Лисица прочитала всё это, выдержала паузу, достаточную для того, чтобы налить
себе чай, и написала: «Инсулин, ты в порядке?»
Это было хуже, чем насмешка. Это было **сочувствие**. К нему. К патрицию.
Сочувствие, как к человеку, у которого что-то пошло не так.
Он закрыл телефон.
Открыл.
Закрыл снова.
Написал: «Я просто делюсь эстетикой. Некоторым не дано.»
---
В 23:30 он стоял перед зеркалом в цветочной рубашке.
Дома. В одиночестве. С разбитым телефоном, валявшимся где-то на полу.
— Ты патриций, — сказал он в пустоту.
— Временные трудности, — добавил он.
— Они просто не разбираются в тканях.
— Богатая Госпожа придёт и оценит.
— Лисица завидует. Это очевидно.
— Все завидуют.
Отражение молчало уже одиннадцать лет. Оно давно всё поняло. Оно приняло
ситуацию. Оно работало с тем, что есть. Инсулин — нет.
Он лёг спать в 00:15. В рубашке. Потому что снимать её было как признавать
поражение.
