С бывшими Верхами совершенно невозможно общаться: тут же начинают думать, что ты вернулась. Не просто написала, спросила, как дела. А с умыслом. Даже не хочешь вернуться, не возвращаешься, а – вернулась.

Доля правды в этом есть. Вряд ли кто-то в здравом уме поверит, что я написала просто так, не зондировать почву, а вот прям сижу переживаю, как же они там. Хотя доля правды в этом есть: сижу и переживаю. Продолжала переживать. Переживала. Но вид-то могли сделать?!

Гоняться за призраками прошлого очень заманчиво. А что: кнопочки где – худо-бедно знаешь, как жать знаешь. Чего ещё надо. И если то же время года, что было, классно, и если другое – классно, другие декорации, а суть та же. Этакое желание стабильности. А потом отряхиваешься и думаешь: точно, вот от чего я ушла, как же я могла забыть, ну спасибо, что напомнили.

Поиски прошлого – не только страх перед настоящим, желание законсервировать золотые деньки, но и попытка возродить себя, ту самую доверчивую, а то как теперь доверять, как теперь всё, такое не повторяется, первые не забываются.

«А вдруг» очень прилипчивое. А вдруг удастся всё откатить до последнего автосохранения, никаких правок, никакого после, а потом долго любовно сверять, у кого что сохранилось, лишнее подтирать, а помнишь то, а это, а правда классно было, правда. Правда, в какой-то момент перестаёшь быть готова бежать на край света только потому, что снова показалось. Слишком часто казалось. Это не может быть он – слишком молодо выглядит (а мне надо, чтобы страдал, где же моя мстя), слишком некстати. Кстати, я несу домой круассан, а если променяю его на кажущуюся искорку в чужих глазах и пойду непонятно куда (понятно куда), опять поем в лучшем случае ночью. Нетушки. Круассан дороже Верха.