Моника Глава 15

Следующий день был выходным, ни Госпоже, ни мне на работу не нужно было идти. Обычно такие дни Госпожа посвящала воспитательным процедурам и играм. По субботам она порола меня плетью для профилактики, независимо от моих заслуг или провинностей. Не стала исключением и эта суббота. Но в этот раз меня ждало нечто особенное.

После обычных утренних забот (кофе в постель Госпоже, туалет, утренний душ, завтрак), Госпожа бросила мне её красные трусики и лифчик – те самые, что были на ней вчера.

– Постирать, – приказала она, – подожди, ещё это.
И она бросила мне ещё пару своих чулок.
Я на коленях пополз в ванную исполнять приказание. Признаться, я был немного удивлён тем, что стирать мне сейчас предстояло совсем немного вещей – обычно объёмы стирок, особенно по субботам были гораздо большими. Но я не вправе задавать Госпоже лишние вопросы, моё дело исполнять. И вот когда я, стоя на коленях возле ванны с налитой в несколько тазов водой приготовился стирать вещи Госпожи, дверь неожиданно открылась, и Госпожа появилась на пороге. Я немедленно опустил глаза в пол. Госпожа положила руку мне на голову, и через несколько мгновений она сидела у меня на плечах, а мои щёки ощущали свежесть кожи внутренних частей её бёдер. Я замер.

– Ну, что же ты остановился? – спросила Госпожа, – я что приказала тебе?
– Стирать, Госпожа.
– Выполнять.
И я с Госпожой на своих плечах принялся за стирку её белья. Странное это было чувство. Госпожа вошла в ванную комнату в шлёпанцах, которые теперь были сброшены на пол, и я мог видеть нижние части её обнажённых ног. Они непринуждённо покачивались перед моими глазами. И я чувствовал, что Госпожа и вся была совершенно обнажённой.

Я прилежно занимался стиркой её чулок, трусиков, лифчика. Сознание того, что Госпожа внимательно наблюдает за моими действиями, вселяло в меня дополнительный страх, но и заставляло гораздо более ответственно и внимательно отнестись к выполнению её приказания. Госпожа курила сигарету и время от времени стряхивала пепел прямо мне на голову. Время от времени кончиком босой ноги Госпожа указывала мне на те места на своём белье, которые нужно постирать тщательнее.

Наконец приказание выполнено. Госпожа внимательно осмотрела результаты моих трудов и, видимо, осталась удовлетворённой. Подняв за волосы мою голову вверх, она затушила сигарету о мою голую грудь. Я застонал.

– Терпи, – приказала Госпожа, – это не так уж и больно. Я буду часто это делать, и ты должен к этому привыкнуть и научиться терпеть без стонов. Понял меня?

– Да, Госпожа.
– Будем надеяться. Рот открыть.
Я открыл рот, и она бросила в него окурок.
– Разжевать и проглотить, – приказала Госпожа.
Такие её приказы мне уже ранее приходилось выполнять неоднократно, ещё на сеансах с Моникой. Поэтому я с готовностью хорошо разжевал и проглотил этот окурок.

– Теперь отжимай бельё, – приказала она, – но не вздумай порвать.
Я бережно начал отжимать бельё Госпожи. Боязнь порвать его привела к тому, что после моей отжимки бельё было весьма и весьма влажным. Госпожа взяла в руки свои трусики.

– Да, – сказала она, – им придётся долго сохнуть. И это кое-кому выйдет боком. А именно тому, кто не дал себе труда нормально отжать. Ты догадался, кто это?

– Да, Госпожа, – пробормотал я в страхе. Что сейчас ждёт меня? Об этом я уже не мог догадаться.
– Собери бельё в пакет.
Я повиновался.
– Шлёпанцы в зубы.
Подняв с пола шлёпанцы Госпожи, я взял их в зубы.
– Встать.
С Госпожой на плечах я поднялся на ноги, держа в руках пакет с бельём, а в зубах её шлёпанцы.
– Марш!
И она выгнала меня из ванны и направила в коридор. В конце этого коридора находился чулан с хорошо знакомой мне клеткой, и Госпожа направила меня туда. Неужели мне опять придётся сидеть в клетке? Но, как оказалось, на этот раз Госпожа запланировала иное наказание нерадивого раба.

В чулане она приказала мне опуститься на колени и надеть шлёпанцы ей на ноги. Затем легко и изящно соскочила с моих плеч.
– Глаза в пол. Стоять так.
И она что-то достала из стенного шкафчика. Когда она бросила мне это, я увидел, что это распорка для ног и несколько верёвок.
– Привязывай! Быстро!
Я привязал свои ноги к концам распорки, в результате чего они оказались разведёнными больше, чем на ширину плеч.
– Встать. Руки за спину.
Я поднялся на ноги и скрестил свои руки за спиной. Она быстро и ловко крепко связала их концом длинной верёвки. Затем перебросила другой конец через балку под потолком и потянула вниз. Мои связанные за спиной руки стали подниматься вверх, а я сам наклонился вперёд. Госпожа продолжала тянуть верёвку до тех пор, пока передняя часть моего тела не оказалась почти параллельной полу, а руки поднялись почти перпендикулярно ему вверх. Плечи мои заломило, появилась весьма чувствительная боль. Госпожа закрепила конец верёвки на стене, и я оказался как бы подвешенным на импровизированной дыбе (позднее Госпожа купила настоящую дыбу – простую, лёгкую и удобную в обращении).

Госпожа обошла меня вокруг и остановилась передо мной. Потрепала меня по щекам, затем дала несколько звонких пощёчин. После этого она достала из принесённого мной пакета плохо отжатое своё бельё. Я с ужасом увидел, что в её руках появились также маленькие стальные зажимы с острыми зубьями.

– Ну что ж, – сказала она, – сейчас мы будем сушить это бельё, которое кое-кто не сумел отжать, как следует.
Она взяла свой лифчик и прикрепила его зажимами на мои соски. Зажимы больно впились в моё тело. Я застонал.
– Молчать, – приказала Госпожа и дала мне пощёчину, – ещё не всё.
Она взяла свои трусики и другой парой зажимов она прикрепила мне на уши так, что трусики оказались висевшими под моим лицом.
– Ну что, всё теперь? – спросила Госпожа.
– Нет, Госпожа, ещё чулки, – с трудом вымолвил я.
– Именно. А я уж думала, ты забыл про них. Но куда же мы их повесим? Уже вроде бы некуда. У тебя есть какие-либо идеи на этот счёт?

Как мне хотелось сказать, что идей у меня нет. Но я не мог этого сделать, поскольку у меня была идея. Я лишь не решался её высказать вслух.

– Говори, говори, не стесняйся, – подбодрила меня Госпожа.
– Госпожа ещё может прикрепить мне там, – прошептал я.
– Где там? Говори яснее.
– На яичках, Госпожа.
– Вот видишь какие у тебя интересные и оригинальные идеи. А ты хотел их скрыть.
И Госпожа дала мне ещё одну пощёчину. Затем она взяла свои чулочки и аккуратно и тщательно прикрепила их ещё двумя парами зажимов прямо на мои яйца немного пониже электродевайса, который я так и носил, Госпожа с меня его не снимала. Когда острые зажимы впились в мои сверхчувствительные места, я вновь не смог удержаться от крика. Госпожа влепила мне ещё две пощёчины.

– Ещё один звук, и я заткну тебе рот, – уже гневно сказала она. Я изо всех сил постарался сдержать рвущиеся наружу крики.
Госпожа обошла меня со всех сторон, немного поправила висящие и на мне лифчик, трусики и чулки и удовлетворённо похлопала меня по обнажённым ягодицам.

– Ну вроде бы всё в порядке, – сказала она. И затем продолжала:
– Итак, раз ты не сумел отжать, как положено, моё бельё, тебе придётся здесь постоять до тех пор, пока оно полностью не высохнет. В твоих силах было сократить этот срок, но ты не воспользовался этим шансом. Поэтому наказал сам себя. Я лишь реализую то, чего ты заслуживаешь. Стой, размышляй о своей жизни, о том, что тебя ещё ждёт сегодня. Думаю, что ты не соскучишься.

И Госпожа, потрепав меня по щекам, вышла из чулана, погасив свет.

Моника Глава 16

Я остался в полной темноте. Уже через непродолжительное время всё моё тело ныло от ужасно неудобного положения. Связанные за спиной и подтянутые кверху руки затекли, вывернутые назад плечи ломило. И жгла острая боль от впившихся в моё тело хищных зубьев зажимов, которыми ко мне было прикреплено влажное бельё Госпожи. Она не стала затыкать мне рот, и я мог стонать.

Когда-то, ещё во время сеансов, Моника оставляла меня надолго в очень неудобном, даже мучительном положении. В том числе мне довелось целую ночь провести привязанным в клетке, которая стояла сейчас рядом со мной. Но пожалуй такого мучительного положения, как сейчас, мне ещё не доводилось испытывать. Я с ужасом думал о том, что бельё сохнет очень долго, и поэтому неизвестно, сколько ещё времени мне придётся провести здесь. А если я захочу в туалет? Смогу ли я долго сдерживаться? А если не смогу? Что же тогда будет? Ведь на моих яйцах сушатся чулки Госпожи. Нетрудно представить реакцию Госпожи, если со мной произойдёт такая неприятность. Поэтому во что бы то ни стало я должен сдерживаться.

В невесёлых размышлениях я проходил сквозь ползущие как черепаха минуты. И в конце концов я почувствовал именно то, чего так боялся. Поначалу желание не было сильным, и я мог терпеть. Но чем дальше, тем больше трудно переносимым оно становилось. «Боже, что же делать?» – стучала в голове одна мысль. Поначалу я думал закричать, чтобы позвать Госпожу. Но во-первых, Госпожа не позволяла мне даже стонать, не только кричать. А во-вторых, чулан был закрыт достаточно плотной дверью и отделён от жилых комнат длинным коридором. Поэтому вряд ли Госпожа могла бы меня услышать.

И вот в этот момент я явственно почувствовал, как что-то ломается у меня внутри. Ломается не в физическом, а в психическом плане. Я вдруг отчётливо начал осознавать, что перестаю быть человеком. То есть я, конечно же, оставался человеком как биологический вид. Но внутренне, психически я уже не был им в полной мере. Я превращался в какое-то другое существо. Этот процесс начался не сейчас, я по сути дела давно ощущал его течение. Но не осознавал по-настоящему. А вот сейчас ко мне постепенно начало приходить осознание. Осознание того, что со мной происходит какое-то перерождение. Я уже не тот, что был раньше, я уже не Роберт Карсон, которого хорошо знали мои друзья и коллеги. И вообще не человек в полном смысле этого слова. Я только внешне остаюсь им. А внутренне уже нет.

Кто же я? На этот вопрос у меня был лишь один ответ: Я – раб. Раб не волею обстоятельств и даже не в силу подписанного Договора. А раб в силу некоего предназначения свыше. Не раб вообще, а раб конкретного человека – моей Госпожи. У меня появилось сейчас чувство, что я всегда был её рабом, с самого моего рождения. И её рабом умру. И всё, что со мной происходило в прошлом, происходит в настоящем и произойдёт в будущем, определяется лишь этим фактом.

Но именно сейчас я не просто раб. Я вещь. Вещь моей Госпожи, которая в данном случае используется для сушки белья. И сейчас в этом моё предназначение. И сейчас это совсем не тот игровой образ раба-вещи, который часто используется в играх, в сеансовых ЛС-отношениях. Сейчас я действительно вещь. И только в качестве вещи я сейчас интересую свою Госпожу. И моя задача оправдать такое её доверие мне, оказанную мне честь стать её вещью. Смыслом моей жизни является то, чтобы эта вещь, которой я в данный момент являюсь, была высшего качества. Чтобы моя Госпожа осталась довольна мною – своей вещью. Эта непреложная истина встала сейчас во весь свой рост в моём сознании.

Эти мои мысли внезапно были прерваны стуком открывающейся двери. На пороге появилась Госпожа. Зажёгся свет. Глаза мои были устремлены в пол, я не мог на неё взглянуть. Но она сама подошла ко мне и за подбородок приподняла мою голову вверх. Я увидел, что на ней был махровый халат. Госпожа внимательно стала смотреть мне в глаза. Приподняла мне веко. Затем, видимо удовлетворённая осмотром, отпустила мою голову.

– Облегчиться хочешь? – спросила она.
– Да, Госпожа, – простонал я.
Тогда она сняла с моих яиц зажимы вместе с висящими на них чулками, затем, достав из стенного шкафчика небольшое ведёрко, подставила его под мой член.

– Облегчайся, – сказала она и вышла из чулана.
И я испытал невероятное чувство облегчения, когда моя струя ударила в дно этого ведёрка. Через полминуты оно на треть было полным. Я глубоко дышал. Через несколько минут Госпожа появилась опять, и я увидел у неё в руке рюмку с какой-то жидкостью. Ногой она отодвинула ведёрко и поднесла рюмку к моим губам.

– Выпей это.
Я покорно выпил. Вкус был горьковатый. По-видимому, какое-то укрепляющее, тонизирующее, стимулирующее средство.
Госпожа пощупала бельё, висящее на мне.
– Уже посуше, конечно, – сказала она, – но ещё далеко недостаточно. Стоять тебе здесь ещё долго придётся. Я не освобожу тебя, пока всё не высохнет.

И с этими словами она вновь прикрепила зажимы с чулками к моим яйцам. Затем, выключив свет, она вновь вышла из чулана.
В дальнейшем Госпожа приходила ещё дважды, внимательно меня осматривая, помогая мне облегчиться и давая мне выпивать и съедать какие-то снадобья. Моё сердце было преисполнено чувства глубокой благодарности моей Госпоже, так заботившейся обо мне. Хотя почему обо мне? Она заботится о своей вещи. Кто же захочет портить хорошую вещь? Но всё равно чувство благодарности переполняло меня. Точнее именно потому и переполняло, что Госпожа заботилась обо мне как о своей вещи.

И вот наконец Госпожа пришла в последний раз. На этот раз она с удовлетворением законстатировала, что бельё уже сухое и сняла с меня трусики, лифчик и чулки.

– Какой сегодня день? – спросила она
– Суббота, Госпожа, – проговорил я.
– Что у нас бывает по субботам?
Я задрожал от страха. По субботам Госпожа устраивала профилактическую порку. Неужели не станет исключением и эта суббота? Хотя почему она должна стать исключением?

– Ну! – нетерпеливо прикрикнула Госпожа.
– Порка, Госпожа, – прошептал я.
– Мне показалось, что ты забыл об этом, – строго сказала моя Владелица. И тут только я увидел в её руке плеть.
Госпожа отступила немного назад и замахнулась плетью. Свист, громкий звук удара по обнажённым выпяченным ягодицам (я стоял, наклонившись вперёд), резкая боль. Я вскрикнул.

– Не очень громко можешь кричать, – разрешила Госпожа. – Но если будешь слишком громко, я заткну тебе рот.
Вновь широкий замах плетью, и новый удар пронзает меня насквозь. Я кричу, и сам не слышу своего крика. Следует третий удар, четвёртый…

После двадцатого удара Госпожа остановилась. Мои ягодицы и спина горят словно в огне. Я не в силах сдерживать рыдания, которые сотрясают меня всего.

– Прекрати, – строго сказала Госпожа. – Это не более того, что тебе положено по субботам. А в дальнейшем эта доза вполне возможно будет увеличена.

Дав мне поцеловать плеть, она повесила её на стенку. Затем освободила мои руки. От долгого нахождения в таком неудобном положении они затекли и занемели. Госпожа дала мне склянку, в которой, как я понял, находился спирт.

– Разотри свои руки, – приказала она.
Я упал на пол. Мои лодыжки пока были по-прежнему привязаны к концам распорки.
– Освобождайся, – приказала Госпожа, тронув носком ноги мой подбородок. Последствия своих облегчений выльешь, здесь всё прибрать и вымыть. Чтобы было всё чисто. Затем вымоешься сам и можешь поесть и выпить горячего чаю. Потом ко мне. Понял?

– Да, Госпожа, – пролепетал я, не в силах пока прийти в себя после перенесённого испытания.
Она приподняла носком ноги мой подбородок кверху, и я получил возможность увидеть её лицо. На нём блуждала улыбка. Но была ли это презрительная улыбка Госпожи или та добрая улыбка, которую я много раз видел у Моники, я не понял. Нажатием ноги на мой затылок Госпожа повернула моё лицо к полу.

– Через полчаса стоять на коленях у дверей спальни, я позову тебя, – сказала Госпожа и вышла из чулана.
Когда я опустился на колени у её спальни, я уже чувствовал себя гораздо лучше. По хорошо знакомому хлопку в ладоши я вполз в комнату. Госпожа полулежала на постели.

– Ко мне.
Я быстро подполз к ней. Она протянула мне свою обнажённую ножку.
– Один раз можешь поцеловать.
У меня перехватило дыхание от волнения. Второй раз за всё время моего рабства Госпожа позволяет мне прикоснуться губами к своей обнажённой ножке. Первый раз был вечером после подписания Договора, когда Госпожа жестоко выпорола меня плетью. Тот поцелуй был её подарком ко Дню начала моего рабства у неё. И вот сейчас я снова имею возможность испытать это счастье. Не в силах поверить этому я застыл и словно зачарованный смотрел на это райское видение – обнажённую ножку Госпожи. Госпожа нетерпеливо ударила ею меня по носу.

– Ну, что же ты? Я и передумать могу.
И тут только я опамятовался и страстно приник к её ступне. Слёзы лились рекой из моих глаз.
– Всё хорошо, – сказала Госпожа, – успокойся, куки. Сейчас у тебя ещё есть, чем заняться.
И откинувшись на подушках, она развела свои ножки в стороны.

Моника Глава 17

Машина наша на большой скорости неслась по прекрасной дороге. Стояло ясное утро первого рабочего дня следующей недели. Я был за рулём, а на заднем сиденье сидела моя прекрасная любимая Госпожа. В зеркале я краем глаза мог её видеть. Она сидела у полуоткрытого окна, и летящий навстречу ветер шевелил её чёрные волосы, отбрасывая их с её красивого лба. Глаза её были чуть прищурены, а на алых губах играла так хорошо мне знакомая её добрая и чуть насмешливая улыбка.

Душу мою переполнял восторг. Восторг от осознания, полного осознания своего положения её раба, откуда уже не было пути назад. Да разве и хотел бы я найти этот путь? Разве есть на всей Земле счастье, хотя бы сравнимое с этим? Если и возможен рай, то только у ног любимой Госпожи. А если возможен ад, то лишь тогда, когда Госпожа прогоняет своего раба. И вместе с восторгом этот страх тоже жил в моей душе, порой сжимая моё сердце подобно страшному удаву. Своими ужасными кольцами он обвивался вокруг моего сознания, иногда немного ослабляя свою хватку, а иногда настолько усиливая её, что временами я был на грани безумия.

Но сейчас эта хватка была ослаблена. Госпожа была довольна мною, её верным и любящим рабом. За весь вчерашний день у неё не было поводов не только для наказаний, но даже для незначительного повышения голоса. И страшную субботу, прожитую в качестве вешалки для сушки белья, после чего последовала жестокая порка, я перенёс стоически, и я почувствовал, что Госпожа была довольна этим. И уже одно это для меня было высокой наградой.

Обычно Госпожа и я пользовались каждый своей машиной, не так давно мы купили вторую – наш достаток вполне позволял нам это сделать (обе машины, конечно, были записаны на имя Госпожи, у меня были лишь права на вождение). Но иногда Госпожа предпочитала, чтобы к ней работу её отвозил я. В этом случае до своей работы я добирался на метро, как и домой тоже. А иногда, когда у меня работа заканчивалась раньше, я заезжал за ней и после рабочего дня. Конечно, если бы Госпожа вызвала меня с работы в срочном порядке и приказала ехать за ней, то я немедленно повиновался бы. Но пока описанный выше случай был единственным в этом роде.

С автострады мы свернули на дорогу, ведущую к офису, где работала Госпожа. Через несколько минут машина въехала в ворота и покатилась по длинной аллее, в конце которой находился дом. И тут я почувствовал, что на моё плечо легла ножка в туфельке. Я задрожал, но, хоть и с трудом, продолжал вести машину. Хорошо, что на аллее никого не было. Туфелька ласково начала гладить меня по щеке, я замирал от неизъяснимого блаженства. Машина остановилась, но я сидел, не смея пошевелиться.

– Целуй, – тихо прозвучал за моей спиной голос Госпожи.
С навернувшимися на глаза слезами я прижался губами к прохладной коже туфельки. Но это было лишь мгновение. Ножка плавно опустилась вниз. Я сидел, затаив дыхание.

– Ну! – послышался снова тихий голос, в котором чувствовалось лёгкое нетерпение. Я выскочил из машины и, распахнув заднюю дверцу, помог Госпоже выйти. Рукой в надушенной перчатке она потрепала меня по щеке. Мне хотелось упасть к её ногам. И если бы она мне сейчас приказала, я бы немедленно так и сделал, хотя вокруг нас были люди. Но она не приказывала мне этого.

– После работы приедешь сюда, – сказала она. – Счастливо тебе.
С этими словами она повернулась и, стуча каблучками, быстрой деловой походкой направилась к зданию. Я, как зачарованный, смотрел ей вслед. Затем, словно очнувшись, сел в машину и поехал на свою работу.

Энергия моя била ключом. Удачные идеи одна за другой приходили в голову. Нам удалось заключить несколько очень выгодных сделок. Шейла Мосс и Грег Фишер с некоторым удивлением смотрели на меня.

– Шеф, вас просто не узнать, – сказала Шейла, – я смотрю, Вы окончательно выздоровели.
– Надеюсь, – сказал я.
В дверь просунулась улыбающаяся физиономия Майка Боровски.
– Ну что, лодыри, ещё не все штаны протёрли? ¬– крикнул он.
– У меня юбочка, – кокетливо ответила Шейла.
Майк прищурился и взглянул на неё. Её вырез как всегда был весьма соблазнительным.
– Если твоя юбочка протёрлась, – сказал Майк, я с удовольствием бы поглядел на открывшиеся перспективы.
– Д-дау, – мяукнула Шейла, наклонившись над столом, – а того, что сверху тебе недостаточно?
– Не люблю останавливаться на достигнутом, – парировал Майк.
Шейла хотела что-то ответить, но я прервал их весёлую пикировку.
– Майк, насчёт перспектив ты успеешь поговорить и после, а сейчас меня больше волнует настоящее. И поэтому покороче пожалуйста.
– Ой, какие мы строгие, – осклабился Майк, – ну да ладно. Звонил Фред, спрашивал насчёт сауны.
Я по привычке чуть было не ляпнул «Очень хорошо», но вовремя спохватился.
– Моника просила заехать за ней после работы, – сказал я.
– Жаль.
Тут Майк снова взглянул на Шейлу.
– Может быть, вместо Роберта ты составишь нам компанию? – спросил он.
– Не заслужили ещё, – усмехнулась Шейла.
– Ну, как знаете. Да, Роберт, Люси тебе привет передаёт. И Монике тоже.
– Спасибо, – сказал я.
– Почему бы, Майк, тебе её не взять с собой в сауну? – поинтересовалась Шейла.
– Он же тебе объяснил, – сказал молчавший до этого Грег, – что не любит останавливаться на достигнутом.
– О, золотые слова, – заржал Майк.
И его сияющая физиономия исчезла за дверью.
Этот день был одним из самых удачных и плодотворных в моей жизни в смысле работы. И я ясно отдавал себе отчёт в том, что произошло это главным образом не в силу моих личных качеств, а благодаря Госпоже. Благодаря тем почти сверхъестественным импульсам, вселяющим в меня силы, которые посылала мне её безмерная власть надо мной. И эта власть, опуская меня ниже всякого мыслимого уровня в одних отношениях, поднимала меня до заоблачных высот в других.

Рабочий день закончился, и я окрылённый ехал за Госпожой. Вот и её офис. Я припарковал машину и вышел из неё. Ждать пришлось недолго. Вскоре я увидел её изящную фигурку, быстрым шагом направляющуюся ко мне. Я распахнул заднюю дверцу машины. Улыбнувшись, Госпожа взглянула на меня.

– Как дела?
– Хорошо, Госпожа, – ответил я.
– Да, я вижу по твоей радостной физиономии.
Она села в машину, я занял своё место за рулём.
– Сименс-стрит, – сказала Госпожа.
Я удивился. Значит, мы едем не домой. Названная ею улица была в совсем другом конце города. Но я уже привык в этих случаях не только не задавать Госпоже вопросов, но и не выказывать никакого удивления. Её приказ – вот что для меня главное. И я включил зажигание.

На Сименс-стрит мы оказались через час.
– В конце улицы стоянка, – сказала Госпожа, – поезжай туда.
Через несколько минут мы въехали на стоянку и вышли из машины.
– Машину оставим здесь, – распорядилась Госпожа, – дальше пойдём пешком.
Я поставил машину и пошёл вслед за Госпожой, уже выходившей со стоянки.
Сначала мы шли по Сименс-стрит, затем свернули в одну из боковых улиц и довольно долго шли по ней. Почему Госпожа приказала оставить машину на стоянке, если можно было подъехать? Этого я не знал. Но, видимо, мне и не полагалось знать. И, конечно, мне в голову не приходило выказывать удивление по этому поводу.

Наконец Госпожа остановилась возле красивого двухэтажного особняка. Вынув из сумочки мобильный телефон, она набрала номер.
– Я уже здесь, – сказала она кому-то.
В трубке что-то прошелестело. Мне показалось, что голос был мужским.
– Хорошо, – сказала Госпожа и убрала мобильник в сумочку. Затем повернулась ко мне.
– Ждать, – коротко бросила она, затем подошла к двери особняка. Я услышал, как щёлкнул внутренний замок, и дверь открылась. Через мгновение Госпожа скрылась за ней.

Я остался один на пустынной улице. Кто жил в этом особняке? Сколько времени мне нужно было ждать? Этого Госпожа мне не сказала. И значит не считала нужным. И я должен просто её ждать, не задумываясь над всеми этими вопросами.

Моника Глава 18

Прошёл час с того момента, как Госпожа скрылась за дверью особняка. Взглянув на окна второго этажа, я видел свет за плотными шторами. Но что там происходило, я не знал, и не полагалось мне знать. Поэтому я прогуливался взад и вперёд по дороге вдоль особняка.

Через некоторое время стал накрапывать дождь. Я подумал, что мы не взяли с собой зонтик. Да и зачем нужен был зонтик, если была машина. Не мог я предположить, что нам придётся обходиться без неё. Я вспомнил, что когда мы шли сюда, дорога была далеко не самой лучшей. Кое-где тротуара совсем не было. И если дождь пойдёт более сильный, нам придётся пробираться через грязь, когда мы дойдём до стоянки.

Прошёл ещё почти час. Дождь на какое-то время прекратился, но потом полил с большей силой. Укрыться от дождя мне было некуда, да и нельзя было мне уходить от дома, чтобы найти укрытие. Поэтому очень скоро я промок до нитки. Дождь долго лил, не переставая. И вот, когда прошло ещё около получаса, он прекратился. А ещё минут через десять наконец открылась дверь особняка, и я увидел на пороге Госпожу. Я поспешил к ней.

– Ну что, вроде бы немного прояснилось, – сказала она задумчиво. И я не понял, относилась ли её фраза к погоде или же к какой-то проблеме, над которой она в этот момент думала.

– Пойдём, – сказала она и быстро пошла по тротуару. Я устремился за ней. И вскоре возникла именно та проблема, которая мне уже приходила в голову. Тротуар кончился, и путь нам преградила непролазная грязь, обойти которую не представлялось возможным. Госпожа остановилась. Я подошёл к ней и провёл себе пальцем по губам. Это был условленный сигнал, которым я испрашивал у Госпожи разрешение говорить на улице и на людях. Он заменял удар лбом об пол дома.

– Говори, – сказала Госпожа.
– Разрешите Вас перенести, Госпожа, – попросил я.
Она на несколько секунд задумалась. Потом загадочно посмотрела на меня.
– Нет, – сказала она, – я пройду сама.
И в своих изящных туфельках Госпожа пошла прямо через грязь. Я пошёл за ней, с сожалением глядя на то, как её ножки покрываются грязью.

Когда мы наконец дошли до машины, ножки Госпожи были забрызганы до самых колен.
Я распахнул дверцу машины, и Госпожа села на заднее сиденье. Я занял своё привычное место за рулём и теперь только услышал приказ:

– Домой.
И вот мы дома. В прихожей Госпожа села на стул, и я, как обычно, опустился перед ней на колени, чтобы разуть её.
– Подожди, – приказала Госпожа, – раздевайся сначала сам.
Я разделся донага (моя домашняя форма), после чего Госпожа надела на меня ошейник. Затем она молча указала мне на место у её ног. Но когда я снова наклонился, чтобы снять забрызганные грязью туфли, она снова остановила меня.

– Голову поднять, – приказала она, – держать прямо.
Я повиновался. И тогда Госпожа, вытянув свою ножку в туфле, обтёрла грязь с неё о моё лицо. Трудно описать мои чувства в этот момент. Госпожа использует моё лицо как половую тряпку или решётку, которую кладут при входе, чтобы об неё счищали грязь с обуви. Это было неожиданностью для меня, ранее Госпожа такого не делала. И уж тем более не делала Моника. Было очень неприятно и больно, когда грязная подошва туфельки, плотно прижимаясь к моему лицу, скользила по нему вверх и вниз, оставляя на нём ошмётки грязи. Но с другой стороны я вновь остро почувствовал, кем я на самом деле являюсь для Госпожи. Каково моё положение и предназначение. И я был благодарен своей Госпоже за то, что она дала мне возможность так хорошо прочувствовать это.

Хорошо обтерев одну туфельку, Госпожа точно так же тщательно обтёрла и другую.
– Теперь снимай зубами, – приказала она.
Здесь у меня был большой опыт, и я без труда снял с Госпожи туфельки, уцепившись зубами за каблук. Теперь на ней остались забрызганные грязью чулки. Она отстегнула крокодильчики подвязок и велела мне снять с неё чулки, что я и сделал. И моему взору предстали её прекрасные обнажённые ножки, к которым мне так редко выпадало счастье припасть губами. Но теперь эти ножки были покрыты мутными потёками грязи почти до самых колен.

– Вымыть, – прозвучал строгий приказ. Я повернулся, чтобы взять таз для воды, но получил чувствительный удар ногой по лицу.
– Я сказала вымыть, а не бежать куда-то, тупица! – гневно крикнула Госпожа.
На какое-то мгновение я пришёл в замешательство. Но другой удар ногой по лицу привёл меня в чувство. Я понял, что требовала от меня Госпожа. Я должен был вымыть ей ноги тем средством, которое только и было сейчас в моём распоряжении. Языком.

И это тоже было внове для меня. Конечно, я много раз лизал ноги своей Госпожи, получая от этого неизъяснимое наслаждение. Но я лизал чистые ухоженные её ножки. А теперь совсем другая ситуация. Госпожа хочет использовать мой язык как моющее средство для своих ног. И я очень хорошо понимал, что нет ничего более естественного, чем такое её желание. И даже внутренне удивился, почему я ранее не получал такого приказа. Поэтому я склонился к её ступням, и мой язык приступил к выполнению приказа Госпожи.

Не могу сказать, что это было лёгкое задание. Водой и губкой мыть значительно легче, чем языком. Я старательно облизывал каждый квадратный сантиметр на её правой (я начал с правой) ножке. При этом внимательно следил, чтобы после ухода моего языка с этого места оно оставалось чистым и блестящим. Особо сложные места я сначала смачивал слюной, а затем тщательно протирал языком. Левая ножка Госпожи в это время непринуждённо покоилась на моём загривке.

Особенно сложным было хорошо прочистить промежутки между пальчиками Госпожи. Мне пришлось быть предельно внимательным, чтобы не оставить там грязь.

И, конечно, очень сложным делом было вылизать до блеска подошву Госпожи. Сложность заключалась в том, чтобы при вылизывании не доставить Госпоже неприятных ощущений из-за возможной щекотки. А для этого мне нужно было очень плотно прижимать свой язык к коже ножки. А чем дальше, тем это становилось труднее из-за усталости.

Прошло довольно длительное время, прежде чем правая ножка Госпожи буквально блестела. К этому времени мой язык буквально одеревенел. И я с ужасом думал о том, что сделана лишь половина работы. Нет, меня беспокоило не то, что я ещё больше устану, не мои собственные ощущения. А то, что из-за этого я не сумею выполнить на должном уровне оставшуюся работу.

Госпожа осмотрела вымытую ножку и, по-видимому, осталась довольна.
– Встань и принеси мне апельсиновый сок и шоколад, – приказала она.
Я встал и пошёл выполнять приказание. Я понял, что она приказала мне это главным образом для того, чтобы дать мне передохнуть, а следовательно дать мне возможность как можно лучше вымыть и левую её ножку.

После того, как я принёс требуемое, она послала меня умыться и прополоскать рот. Затем позволила мне выпить воды. После чего мне вновь было указано на место у её ног. Теперь на моём загривке оказалась её правая, вымытая ножка, а на левую лёг мой хоть и натруженный, но отдохнувший язык.

Что и говорить, достичь такого же результата, как на правой ножке, сейчас мне было уже значительно сложнее. Усталость мой язык очень хорошо почувствовал снова уже через несколько минут. И мне стоило значительных усилий не снижать своего старания. И к моей чести могу сказать, что это мне удалось. Настал тот момент, когда левая ножка Госпожи заблестела точно так же, как и правая.

Госпожа была удовлетворена.
– В ванную, – приказала она.
В ванной она велела мне окатить ей ноги тёплой водой и затем просушить полотенцем.
– Душ.
После принятия душа, она велела мне отвезти её в спальню. Сев на кровать и поставив меня перед собой на колени, она спросила меня:

– Теперь ты понял, куки, почему я не велела переносить меня через ту грязь?
– Да, Госпожа, – ответил я.
– Ты хорошо справился с моим приказанием. Хотя могу предположить, что это тебе было непросто сделать. Так?
– Да, Госпожа, но я благодарен Вам за это приказание.
– Я понимаю тебя, куки. Ты ценишь мои уроки и методы моего воспитания тебя как моего раба.
Я машинально хотел сказать «Да, Госпожа», но вовремя осёкся, ибо Госпожа не задавала мне вопроса.
– Иди. Можешь вымыться, поесть и ложиться спать.
И Госпожа ласково потрепала меня по щеке.

Моника Глава 19

Судьбе угодно было на два месяца разлучить меня с моей Госпожой. Она уехала по своим делам, не взяв меня с собой и приказав мне остаться дома. О, как долго тянулись эти месяцы. Временами мне казалось, что я не доживу до её возвращения. Свет померк для меня. Наверно именно в эти дни я со всей отчётливостью понял, что значит для меня Госпожа. Последнее время я не мыслил себя иначе, как её рабом, её вещью, созданной лишь для исполнения её желаний. В этом было моё главное предназначение. А всё остальное – работа, жизнь, кипевшая вокруг, имело для меня значение лишь постольку, поскольку способствовало наилучшей реализации этого предназначения.

Госпожа в соответствии с Договором получила право распоряжаться даже моей жизнью. Сейчас положение стало таким, что этот пункт можно было бы специально и не оговаривать. Моя жизнь сама по себе потеряла для меня свою ценность. Она имела для меня значение только и исключительно как необходимое средство служения Госпоже. И соответственно для меня поменялись все жизненные ценности. Мои представления о добре и зле, о любви и ненависти, о чести и бесчестии, о возвышенном и низком и о многом, многом другом, которые были у меня ещё год назад, теперь в моём сознании приобрели совершенно иной смысл, иное содержание. Они все получили своё преломление через призму служения Госпоже. Но эти новые мои представления об этих вещах не вошли в противоречие с теми ценностями, которые у меня были до этого, нисколько не отменили их. Наоборот, они их усилили, подчеркнули для меня их значимость. Моё теперешнее положение заставило меня лишь по-другому на них взглянуть, понять их истинную сущность и ценность. И я понял, что именно в беззаветном служении Госпоже эта сущность и ценность и проявляется наилучшим образом.

Оглядываясь сейчас на пройденный мною жизненный путь, я уже не мог понять, как я мог столько лет жить без этой опоры. Мне казалось, что всё моё существование до того времени, как я стал рабом моей Госпожи, было пустым и никчемным. И только сейчас я мог ответить на извечный вопрос философов: в чём смысл жизни?

И вот сейчас я остался один в доме. Конечно же, я не перестал от этого в меньшей степени ощущать себя рабом, власть Госпожи надо мной сохранилась всецело. Но проявления этой власти теперь будут иными. Связь с Госпожой у меня была постоянная – по мобильному телефону и по электронной почте в Интернете. Но не только поэтому я сохранял ощущение постоянного присутствия Госпожи. Просто, если бы этого ощущения не было, я бы умер. Мне незачем было бы больше жить.

Каждый вечер я по электронной почте отправлял Госпоже подробные отчёты о происходящем у меня. Она строгим и лаконичным стилем задавала мне вопросы, отдавала приказания. Я вспомнил, что именно с такого общения началось моё знакомство с Моникой. Но сейчас оно приобрело совершенно иной смысл.

Итак, в четверг вечером очередной мой отчёт Госпоже о прожитом дне ушёл в просторы Всемирной паутины. А в пятницу утром раздалась мелодия мобильного телефона. Эта мелодия звучала тогда, когда звонила Госпожа. Я схватил трубку.

– Я здесь, Госпожа.
– Слышу. Как дела? – раздался в трубке так хорошо мне знакомый строгий голос.
– Всё хорошо, Госпожа, – с трепетом ответил я.
– Отчёт отослал?
– Да, Госпожа.
– Я ещё не смотрела почту. Сейчас посмотрю. Иди сейчас на работу, а к вечеру я напишу тебе приказания.
– Слушаюсь, Госпожа. Могу я узнать, всё ли хорошо у Вас?
– Да, спасибо, – ответила Госпожа после некоторой паузы. И мне показалось, что эта пауза была не случайной. Сердце моё сжалось. Но я не имел права переспрашивать. Госпожа отключила связь.

Весь день меня преследовало смутное беспокойство. Несколько раз я порывался набрать её номер. Но она мне строго настрого запретила звонить ей без веской на то причины. Это было бы равносильно тому, что я заговорил без её разрешения. А что я сейчас мог сказать? Что мне показалась странной эта пауза?

Дома после работы я включил компьютер и вошёл в Сеть. Как я и ожидал, в почте лежало письмо от Госпожи с целым списком вопросов, на которые я сейчас должен был написать подробные ответы и послать ей. Кроме этого она прислала несколько приказов, которые я должен был исполнить за оставшийся день и прислать ей отчёт об их выполнении.

Я приступил к выполнению её приказаний. Они не были трудными. В общем-то это были обычные текущие дела. Нужно было только быть достаточно внимательным. Но именно это для меня сейчас было сложно. Смутное беспокойство продолжало меня преследовать, я чувствовал, что у Госпожи не всё хорошо. Мысль эта сидела в моей голове и мешала сосредоточиться на приказаниях и вопросах Госпожи.

Отчёт Госпоже я сел писать уже поздно вечером. Мысли мои путались. Я по нескольку раз писал одно и то же предложение, затем удалял его и писал с самого начала. Закончил я уже глубокой ночью и, отослав, лёг спать. Завтра была суббота, на работу идти не нужно было.

Утром меня разбудила трель мобильного телефона – мелодия Госпожи. Я схватил трубку.
– Я здесь, Госпожа.
– Здесь разве? – услышал я вдруг резкий рассерженный голос моей Повелительницы.
– Д-да, Госпожа, – заикаясь, пролепетал я.
– А я была уверена, что ты на Луне пребываешь. Что ты мне прислал вчера?
– Отчёт, Госпожа?
– Это ты называешь отчётом? Я кажется тебе вполне конкретные вопросы задала. О курсах акций Йеллоустоунской компании на бирже, например. Где ответы?

– Я..я написал… Госпожа.
– Написал? Это ты мне осмеливаешься сейчас говорить? А покупки, список которых я тебе послала, ты сделал?
– Да, Госпожа.
– Почему нет в отчёте покупок, сделанных у Гивенса?
Меня словно всё обожгло внутри. У Гивенса. Конечно же, Госпожа велела мне сделать у него несколько закупок. И у меня это совершенно вылетело из головы. Неотвязная мысль, засевшая в ней, помешала мне выполнить приказ Госпожи.

– Счастье твоё, что ты далеко от меня, – гневно сказала Госпожа.
Сердце бешено заколотилось у меня внутри. Неимоверное желание исправить, загладить свою вину охватило меня.
– Госпожа, – чуть не зарыдал я в трубку, – позвольте мне исправить…
– Молчать, скотина, – резкий голос оборвал мои не успевшие начаться излияния. – Я поверила тебе, оставила на тебя дом и дела. И вот как ты оправдываешь моё доверие. И это преданный раб?!

Рыдания душили меня. Я страстно хотел сказать что-то в своё оправдание. Объяснить Госпоже, чем была вызвана моя такая невнимательность к её приказам. Но мне было приказано молчать, и я не смел ослушаться.

– Молчи и слушай. И слушай на этот раз внимательно. Сейчас же пойдёшь и сделаешь всё, что ты не сделал. Кроме того, на имэйл я тебе прислала ещё ряд приказаний. Посмей хоть что-нибудь исполнить не так как нужно. Когда всё сделаешь, немедленно мне подробный отчёт на имэйл. Затем жди моего ответа. Понял, раб?

– Да, Госпожа, – пролепетал я.
Госпожа отключила связь.
Пожалуй, никогда ещё у меня не было такого неистового желания выполнить все приказы Госпожи так, чтобы у неё не было причин быть недовольной мной. Она не имела сейчас возможности наказать меня так, как считала бы нужным. И это усиливало моё желание сделать всё как можно лучше. И делало совершенно невыносимыми муки совести.

И вот наконец все приказания выполнены, Отчёт об их выполнении на этот раз написан мною со всей полнотой. Я отсылаю его и с трепетом жду реакции Госпожи. Но звонка не последовало. Вместо этого пришло сообщение на имэйл:

ЗА НЕИСПОЛНЕНИЕ МОИХ ПРИКАЗОВ ТЫ БУДЕШЬ НАКАЗАН. НАРВАТЬ В САДУ КРАПИВЫ И ГУСТО УСЫПАТЬ ПОЛ В КОМНАТЕ. РАЗДЕТЬСЯ ДОГОЛА И ПРОПОЛЗТИ ПО КРАПИВЕ ДЕСЯТЬ КРУГОВ, ПЛОТНО ПРИЖИМАЯСЬ ЖИВОТОМ К ПОЛУ. СФОТОГРАФИРОВАТЬ ПОСЛЕ ЭТОГО СВОЙ ЖИВОТ И ГРУДЬ. НАБРАТЬ ГАЛЬКИ И НАСЫПАТЬ НА ПОЛ В УГЛУ КОМНАТЫ. ВСТАТЬ НА НЕЁ КОЛЕНЯМИ И СТОЯТЬ ДВА ЧАСА, НЕ ПОДНИМАЯСЬ НИ НА СЕКУНДУ. СФОТОГРАФИРОВАТЬ ПОСЛЕ ЭТОГО СВОИ КОЛЕНИ. ОБЕ ФОТОГРАФИИ СКИНУТЬ НА КОМПЬЮТЕР И ПРИСЛАТЬ МНЕ. ПОНЯЛ, РАБ?

Дрожащими руками я напечатал: «Да, Госпожа». Через некоторое время пришёл ответ: ВЫПОЛНЯТЬ.

Итак, Госпожа дала мне возможность искупить свою вину, даже будучи далеко от меня. Это позволяло мне хотя бы в какой-то степени (не совсем, конечно) снять тяжёлый камень с моей души. И ещё одно немного облегчило мои душевные страдания. Видимо Госпожу удовлетворило то, как я исправил вчерашние ошибки. Замечаний не было.

Моника Глава 20

И вот теперь мне предстояло самому себя наказать. Нет, конечно же, по сути дела наказывала меня Госпожа, находясь за многие километры от меня. Но непосредственно привести наказание в исполнение предстояло мне самому.

Как ни странно, мне не доводилось до сих пор делать этого, хотя моё знакомство с Моникой началось именно с виртуального общения. Казалось бы, она ещё тогда могла бы приказать мне сделать нечто подобное. Но почему-то она не приказывала мне тогда самому себя наказать. Наши тогдашние наказания и поощрения носили условный характер в рамках той виртуальной игры, которую мы вели, что-то вроде начисления и снятия очков.

Но сейчас была другая ситуация. Сейчас я был не виртуальным, а самым настоящим реальным рабом. И наказание мне предстояло самое, что ни на есть реальное.

Я вышел в сад и прошёл к дальнему его концу под забором, где были заросли крапивы. Я вдруг подумал, что, внимательно следя за нашим садом, подрезая и окучивая деревья, удобряя почву и тщательно пропалывая сорняки, мне по странному стечению обстоятельств почему-то не пришло в голову выполоть эти заросли крапивы. И ещё более странным было то, что Госпожа, постоянно обходя сад и придирчиво следя за порядком в нём (несколько раз я был строго наказан за замеченные ею мои упущения), тоже ни разу не обратила на них внимания. Казалось, она просто не замечала их. Но теперь строчки из её электронного сообщения показали мне, что это совсем не так. Госпожа прекрасно всё замечала, знала и помнила. И видимо, отсутствие приказания выполоть крапиву было не случайным.

Я надел перчатки (кисти моих рук должны были выглядеть благопристойно) и принялся за работу. Вскоре две большие охапки крапивы были перенесены в дом. Освободив пол в комнате, я равномерно рассыпал по нему крапиву. По счастью, двух охапок хватило, пол был засыпан достаточно густо. Я взглянул на свою работу, и сердце моё застучало. У меня было совершенно ясное чувство присутствия в этой комнате Госпожи, строго и придирчиво следившей за моими действиями. Я разделся догола и лёг на живот на пол. Подо мной сразу оказались листья крапивы, и я тут же ощутил жжение. И к стыду своему я вынужден был себе признаться, первым моим непосредственным желанием было поскорее встать. Тело моё бренное возжелало этого. Но моё сознание раба всё же уже было на такой высоте, что я даже мысли не допустил об этой возможности. Я медленно пополз по усеянному жгучими зелёными листьями полу, вслушиваясь в постепенно становящееся нестерпимым жжение на коже живота, рук и ног. Когда я прополз один круг, у меня было такое чувство, что я прополз уже все десять. Страшно хотелось чесаться, но нельзя было. Для этого нужно было оторвать свой живот от пола. А в приказе Госпожи было написано: «плотно прижимаясь животом к полу». И я был уверен, что она и мысли не допускала, что я могу хоть на секунду приподняться. А значит и у меня не должно возникать таких мыслей. И я пополз второй круг. Жжение усиливалось, и мне стало казаться, что я вряд ли смогу проползти по жгучей крапиве все десять кругов. Тогда мою голову посетила новая мысль – ускорить движение. Сократить время наказания. И более того, моё тело, фактически уже не повинуясь разуму, инстинктивно рванулось вперёд. Но тут же усилием воли я сумел остановить его. Рабская совесть заговорила во мне. И я решил сам себя наказать за эту провинность моего тела. Я подумал, как бы наказала меня Госпожа за это. Скорее всего, она набавила бы один круг, а может быть и несколько кругов. Но сколько? И я решил удвоить число кругов. То есть проползти не десять, а двадцать кругов. Сейчас, когда позади уже было почти два круга, я полностью отдавал себе отчёт, какое это будет для меня нелёгкое испытание. Но у меня не было иного выхода. Поскольку я знал, что если я не сделаю этого, мне не будет покоя от мук совести. И я продолжал своё движение. Но лишь на четвёртом круге мои мысли наконец пришли в некую стройную систему. Систему, которая помогла мне лучше понять происходящее. В чём смысл этого наказания? Что оно должно помочь мне осознать? За что я наказан? За невнимательность к приказаниям Госпожи. Да, конечно это тягчайшая провинность. Но ведь у меня было оправдание. Моя невнимательность объяснялась тем, что мои все мысли заняло беспокойство о Госпоже. Возможно, мне нужно было ей сказать об этом? Но я уже думал об этом. Что я мог сказать? И если Госпожа сама не сочла нужным меня проинформировать о своих возможных проблемах, то вправе ли я её спрашивать о них? И вот здесь я чётко не мог ответить на этот вопрос. Если я чувствую, я уверен, что у моей Госпожи серьёзные проблемы, о которых она не считает нужным говорить со мной. И если у меня есть основания думать, что я мог бы помочь ей в их решении. Должен ли я просить её поведать мне о них? А если это вызовет лишь её раздражение? Приказ «Молчать!» Тем более в такой ситуации, которая имела место утром. Мне показалась странной её пауза при ответе на вопрос «Всё ли у Вас хорошо, Госпожа?» Разве может эта пауза служить оправданием такому моему бесстыдному отношению к её приказаниям? Конечно же не может. И конечно же то, что я позволил себе такое – тягчайшая провинность. И назначенное Госпожой наказание – очень мягко, я заслуживаю гораздо более жестокого наказания. А прибавить к этому то, что я мог бы серьёзно подвести Госпожу. Счастье, что оставалась возможность исправить упущения. А если бы их не было?

Эти размышления немного отвлекли меня от нелёгких телесных ощущений. Я уже прополз семь кругов. До конца назначенного Госпожой количества осталось три круга. Но назначенного мной ещё тринадцать. И я был полон решимости их преодолеть.

И тут зазвонил телефон на столе. Но мне и в голову не пришло брать трубку. Кто сейчас мог звонить в это субботний день кроме праздных друзей, ищущих, с кем бы им провести уик-энд. Автоответчик произнёс «заученную» фразу: «Оставьте Ваше сообщение после сигнала». Через несколько секунд я услышал голос Кристины Лайт – это была секретарша директора нашей компании:

– Мистер Карсон, по возвращении позвоните, пожалуйста в офис.
Честно говоря, до меня не дошёл смысл этой фразы. И кто звонил, я тоже не понял. Это я уже потом сообразил, что это была Кристина Лайт. А сейчас все мои помыслы были заняты другим. Я мучился угрызениями совести от совершённого проступка.

И лишь доползая последний двадцатый круг, чувствуя почти нестерпимое жжение на все передней части своего тела (особенно теперь это ощущалось на причинных местах), я почувствовал некоторое душевное успокоение. Телесные страдания позволили мне смягчить муки совести.

Я наконец встал и посмотрел в зеркало. Весь мой живот, грудь и ноги были красными и покрыты пупырышками от крапивы. Я взял заранее приготовленный цифровой фотоаппарат и сфотографировал доказательства частичного искупления своей вины. Частичного, поскольку предстояла ещё вторая часть наказания – не менее трудная, чем первая.

Я накинул халат и вновь вышел из дому. Дорожка в саду была посыпана галькой, и я набрал пригоршню. Вернувшись домой, я насыпал эту гальку в угол комнаты и, сбросив халат, встал на неё голыми, раздражёнными крапивой коленями. Камешки больно впились в колени. И я с ужасом подумал, что мне предстоит выдержать на них два часа. Правда, мне и раньше нередко доводилось стоять на коленях на горохе или гальке. Но теперь положение усугублялось воспалённой от крапивы кожей, постоянным зудом. Но чесаться было нельзя, нужно было терпеть.

Опыт стояния на коленях показывал мне, что боль при этом наказании идёт волнами. Первая интенсивная волна – в первые 5–10 минут, затем боль как бы притупляется. Но если попытаться хотя бы чуть-чуть изменить положение, она накатывается с новой силой.

Прошло минут двадцать, и моё тело уже начало адаптироваться к своему положению. И тут зазвонил телефон. Инстинктивно я дёрнулся и чуть не вскрикнул от пронзившей меня острой боли. Но встать я не имел права. Снова фраза автоответчика о том, чтобы оставили сообщение после сигнала. И через несколько секунд я услышал голос Грега Фишера:

– Роберт, это Грег. Когда вернёшься, обязательно позвони в контору. Это очень срочно.
– Что же там могло случиться? – с тревогой подумал я, – дела вроде шли нормально. – Теперь до меня дошло, что перед этим звонили из офиса директора.

После недолгого размышления, оторвавшего меня от мыслей о своём проступке и наказании, я решил, что ничего страшного произойти не могло, и продолжал нести свой крест.

Примерно через полчаса зазвонил мой мобильный телефон, лежащий на столе. Я не реагировал на его звонок, хотя он верещал весьма настойчиво. По мелодии звонка я понял, что звонят из конторы. Звонок стих. И вот когда до окончания наказания оставалось минут 15, он зазвенел вновь. Теперь уже дуэтом с комнатным телефоном, на котором нервный голос Грега буквально кричал:

– Роберт, где тебя черти носят, почему трубку не берёшь. Ответь немедленно!
Выхода не было. С огромным трудом я поднялся на ноги. Острая боль пронзила меня насквозь. До телефона я буквально доковылял.
– Слушаю.
– О, наконец-то, проснулся. Ты что дрых всё это время?
– Д-да, заснул вчера поздно, – пробормотал я.
– Слушай, из Вестхэмской компании пришёл к нам запрос о финансовом обеспечении последней сделки с компанией Макбрайда.
– Ну так что, дайте им сведения.
– Но у нас старые сведения. А им нужны новые с учётом последних курсов их акций и акций Макбрайда. А такой анализ можешь только ты сделать.

– Грег, сегодня же выходной день, – простонал я, – неужели это не терпит до понедельника.
– С ума сошёл. До понедельника. Главный требует, чтобы анализ был через час.
– А с чего вдруг ты на работе?
– Меня вызвали. А до тебя дозвониться не могли.
– И что?
– Как что? Нужен анализ.
И тут только до меня дошло, что сейчас я должен сесть за компьютер и переключиться совсем на другие проблемы. Выхода не было, и через 10 минут я уже углубился в расчёты. А ещё через полчаса полный расчёт был послан по имэйлу в офис директора. Но на душе моей кошки скребли. Я не понёс в полном объёме то наказание, которое мне назначила Госпожа. А просто достоять на коленях оставшиеся 15 минут не имело смысла – наказание должно было быть непрерывным.

Я отключил все телефоны, снова встал на колени на гальку и простоял ровно два часа. Когда это время закончилось, я не мог подняться в течение нескольких минут. Потом с огромным трудом я встал, сфотографировал свои колени, имевшие ужасающий вид, и скинул фотографии своего живота и коленей на компьютер. Через несколько минут они ушли в просторы Всемирной паутины.