Холодный винил уже прогрелся и липнет к лопаткам. Широкие, кожаные ремни сдавливают конечности до пульсации, но я все равно дергаю запястьем чисто по привычке. Ноль.

Колени разведены почти на максимум, и этот яркий свет сверху, словно плавит меня, выбеливает все, что во мне есть.

В кабинете пахнет, как всегда: антисептиком, Её парфюмом и ещё какой-то неведомой хуйней. Я слышу её каблуки за дверью и замираю, какое-то неконтролируемое волнение стучит глубоко внутри.

Она входит неспешно, останавливается у столика, и звук шелестящего латекса, когда Она натягивает перчатки, заставляет меня выдохнуть сквозь зубы. Хлопок и я дергаюсь, будто меня ударили. Идиотка... Конечно, Она замечает. Все замечает.

Ее ладони ложатся на мои бедра, такие скользкие, прохладные. Она не спешит поднимать глаза выше, просто смотрит туда, где я уже мокрая, и я проклинаю себя за то, что не могу это контролировать.

— Ну что, А, — голос у Нее ровный, чуть насмешливый. — Продолжим твои уроки дисциплины?

Я молчу. Она ждет ровно три секунды и слегка сжимает пальцы.

— Угу.
— …
— Да, Госпожа.
— Кто?
— Да, Доктор… — процеживаю так, словно большего кринжа в моей жизни не было (спойлер: был).

Она кивает, и вот тут начинается самое странное, внутреннюю дрожь больше нет возможности удержать, пока Она берет расширитель со столика, я успеваю надышаться страхом и предвкушением так, что кружится голова, а мое тело буквально трясёт кабинет. Я знаю этот инструмент. Я помню, как он входил в прошлый раз. Но когда холодный металл касается меня, все равно вздрагиваю, будто впервые. Она не останавливается, просто давит медленно, равномерно, и я чувствую, как мои мышцы постепенно перестают сопротивляться и сдаются. Она поворачивает винт, в тишине этот бездушный звук, кажется, заглушает удары моего сердца. Я раскрываюсь шире. Еще и еще…

— Смотри на меня, не отводи глаза.

Я смотрю. В Ее взгляде нет жестокости. Там спокойная, всё контролирующая и серьезная женщина, которую я люблю, почему же я так волнуюсь?

Она доворачивает винт до конца, и я чувствую, как воздух касается того, чего никогда не должно касаться ничего, кроме Нее. Мне хочется закрыться, сжать бедра, но ремни держат лучше, чем когда-либо.

Она касается пальцами расширителя, легкое давление передается внутрь, металл вибрирует, и я не могу сдержать прерывистый выдох. Едва заметная убытка проскальзывает в уголках её губ.

— Хорошо держишься.

Я смотрю на тонкий кусочек силикона в её руках и чувствую, как низ живота сжимается, хотя казалось, что это уже невозможно. Она наклоняется ко мне, и я ощущаю тепло Ее дыхания на своей щеке. Пальцем в перчатке проводит по моим губам, почти нежно.

— Ты помнишь, почему мы к этому пришли? — спрашивает Она вполголоса.

Я помню. В прошлый раз я ослушалась. Решила, что могу сама решать, когда терпеть, а когда нет. Видимо, это одна из тех ошибок, за которые наказывают не единожды.

— Да, — шепчу я.

— Вот и отлично.

Катетер вводится плавно, профессионально. Неприятное ощущение, чего-то острого, чужеродного, где-то так глубоко, что представить это заранее было невозможно, пронзает меня насквозь. Время замедляется, я представляю свою рожу, с которой ловлю ртом воздух от боли, или даже больше от страха.

Наконец все закончилось, легкое нажатие на низ живота и я чувствую, как все работает, и меня накрывает волна стыда, смешанного с чем-то еще.. таким сильным, что перед глазами плывет.

Она выпрямляется и просто смотрит. На меня в этом отвратительном, уродском, беспомощном положении.
Ее ладонь ложится мне на бедро, скользит вверх, сжимает. Не больно, но чувствительно.

— Пожалуй, выключу свет, — говорит Она, убирая прядь мне за ухо — Оставлю только этот луч. А ты полежишь и подумаешь о том, кому принадлежит каждое твое ощущение.

Снова стук каблуков, только в этот раз тревожит их отдаление. Выключатель, темнота и только Её голос.

— Вернусь, когда решу, что с тебя достаточно.