Меня тошнит от этой всеядной ласки, оттого что тела меняют, как перчатки, а души даже не замечают в спешке. Ебаться с тем, чьего имени не запомнишь наутро, темачить с чужим ртом, не ведая, какие гнилые зубы прячутся за улыбкой, и упиваться ложной близостью, не подозревая о заражении. Вот она, цена дешевого тепла.

И это отвращение не от пуританства. Я вижу, как в этом оплоте похоти и распущенности люди давно потеряли интерес к ближнему. Им не нужен другой, им нужно зеркало. Они совокупляются не с тобой, а с собственным отражением в твоих глазах, ловят вспышку своего величия в чужом зрачке, а после исчезают, оставляя после себя лишь пустоту и липкий осадок.

И потому я одинок. Не потому что меня отвергли, потому что здесь, в этом царстве потребления чужих жизней, просто не с кем разделить тишину. Единомышленников нет, ибо те, кто ищет глубины, вынуждены молчать в этом гаме. Мы задыхаемся среди тех, кто уже разучился смотреть в глаза, предпочитая скользить по коже, словно по наждаку, не замечая ни шероховатостей, ни ран.

Этот мир похоти могила для подлинности. И я стою над ней, брезгливо отворачиваясь, зная, что мое отвращение единственное, что еще не предало меня.