Я стою у края ковра, босой, с опущенными глазами. Ткань платья, которое мне выдали сегодня, кажется непрозрачной в полумраке, но на свету почти ничего не скрывает — тонкая, почти прозрачная, с глубоким вырезом спереди и сзади.

Ткань не скрывает металлический блеск и очертания тесной клетки внизу моего живота. Эта клетка всегда напоминает о себе тупой, ноющей болью, не сильной, но неотступной. Тугой корсет стягивает мою талию, настолько сильно, что я едва могу дышать. Благодаря ему ягодицы округляются и выпирают ещё соблазнительнее, к тому же, я вынужден держаться очень прямо, что, я знаю, делает меня ещё соблазнительнее.


Madame Silvia сидит, откинувшись на спинку дивана, одна нога перекинута через другую. В пальцах у неё тонкий бокал с чем-то тёмно-красным. Она не торопится. Её некуда спешить, ведь я уже в её власти.

— Подойди ближе, — голос низкий, чуть хрипловатый от удовольствия, возможно, от возбуждения, которое она испытывает.

Я делаю три маленьких шага. Потом ещё три, так как не получаю приказа остановиться. Останавливаюсь лишь когда мои колени почти касаются её. Она ставит бокал на подлокотник, медленно проводит взглядом по мне сверху вниз, будто проверяет, не забыл ли я какую-то деталь приказа. Потом протягивает руку и двумя пальцами приподнимает подол моего платья — ровно настолько, чтобы увидеть, что там действительно нет ничего, кроме ярко блеснувшей в пламени камина стальной клетки, зафиксированной тонким стальным пояском.

— Хорошая девочка, — произносит она почти ласково. Но в этой ласке слышится металл.

Её рука скользит выше, по внутренней стороне бедра, не спеша, наблюдая, как моё дыхание сбивается. Я стараюсь стоять ровно. Знаю, что малейшая дрожь в коленях — и она заметит. А заметив — решит, что мне нужно «напомнить о правилах».

Она вдруг резко тянет стягивающий мою плоть металл, не больно, но достаточно сильно, чтобы я тихо выдохнул.

— На колени, —спокойно произносит М, будто просит передать ей бокал.

Я опускаюсь на мягкий ковёр. Madame Silvia раздвигает ноги чуть шире, подол её шёлкового халата сам собой сползает в стороны. Женщины в Roissy в вечернее время предпочитают не надевать бельё.

— Начнёшь медленно, — инструктирует она, беря меня за волосы у корня, не дёргая, просто фиксируя. — Я хочу чувствовать каждый миллиметр твоего языка. Если я захочу быстрее — скажу. Если захочу остановиться — скажу. Всё остальное время ты работаешь так, как будто от этого зависит твоё дыхание. Потому что… — она чуть улыбается, — так и есть.

Я наклоняюсь вперёд. Первый контакт всегда самый трудный — не потому что противно, а потому что в этот момент окончательно понимаешь: выбора больше нет. Язык касается её, осторожно, круговыми движениями, так, как меня учили в первые дни. Постепенно я продвигаюсь глубже, пока мой нос не погружается в густые, слегка пахнущие косметикой волосы. Она издаёт тихий, почти неслышный звук удовольствия — и это единственная похвала, которую я сегодня получу.

Проходит несколько минут. Её дыхание становится глубже. Пальцы в моих волосах сжимаются сильнее. Она начинает чуть покачивать бёдрами мне навстречу — мелко, контролируя ритм.

А потом вдруг останавливается.

— Хватит, — говорит резко.

Я замираю, не понимая. Поднимаю глаза — впервые за вечер. Мне запрещено смотреть Верхним в глаза, однако иногда, украдкой, я всё же решаюсь на это. В её взгляде что-то новое. Не гнев. Не разочарование. Что-то… хищное.

— Ты слишком стараешься угодить, — произносит она медленно. — А это уже не послушание. Это попытка купить мою милость. А я не люблю, когда меня пытаются обхитрить.

Она тянется к лежащему рядом кожаному стеку. Не берёт его сразу — просто проводит пальцами по рукояти, наблюдая за моей реакцией.

— Сегодня я хочу не идеального сервиса. Сегодня я хочу видеть, как ты боишься. И всё равно продолжаешь.

Она наклоняется ближе, почти касаясь губами моего уха.

— Ползи к камину. На четвереньках. Задери платье на спину. И жди.

Я чувствую, как внутри всё холодеет. Жар от тлеющих в камине углей достигает моего лица. Она хочет, чтобы я стоял там, открытый и доступный, ожидая своей участи. Самое страшное — я знаю, что пойду на это... потому что «нет» для меня не существует уже давно.

Я опускаюсь на ладони и колени. Начинаю двигаться.

За спиной слышу, как она берёт стек.

И тихо, почти нежно, добавляет:

— Не торопись, милая. У нас вся ночь впереди.

А в голове — только одна мысль, от которой становится ещё жарче и ещё страшнее одновременно: вся ночь впереди…