Иван Кружков, директор спортивной базы «Спартак», сидел в своем «Москвиче-412» цвета выгоревшего стадионного флага и смотрел на пластмассовую руку от манекена, лежащую на протертом пассажирском сиденье. Рука была гладкая, с чуть облупившимся лаком на ногтях, и пахла как склад чугунных гирь.

Он нашел ее утром в подвале базы, среди старых штанг и выцветших вымпелов, и сразу понял: это знак. Не то чтобы он верил в знаки, но после трех рюмок «Столичной» в обед любая мелочь казалась судьбой. Сегодня он ехал к Лариске, местной жрице любви с репутацией человека, который за сто рублей сделает все, что не запрещено Уголовным кодексом.

Лариска жила в облупленной панельке на окраине, где лифт гудел, как медитация под магнитофон, а стены в подъезде были расписаны вечными истинами вроде «Цой - козел». Иван постучал в дверь, сжимая руку под курткой, как фарцовщик с пачкой «Мальборо». Лариска открыла - в халате с драконами и с сигаретой, висящей на губе, как последний аргумент в споре.

- Чего притащил? - спросила она, глядя на его потертый вид.

Иван молча вытащил руку и положил на стол, рядом с пепельницей в форме задумчивого лебедя.

- Это тебе инструмент, - сказал он, стараясь не дрожать. - Давай, сработай. Фистинг у нас сегодня в программе передач.

Лариска затянулась, выпустила дым в потолок и хмыкнула:

- Ты серьезно?

- Дык для разнообразия, - парировал Иван. - Ну, давай, Ларис, не ломай кайф.

Она взяла руку, повертела, постучала кровавым ногтем по локтю и неожиданно сказала:

- Знаешь, а ведь это пустота. Пластмасса - она же ничто. Оболочка без сути. Как в дзене.

Иван замер. Он ждал многого - смеха, ругани, даже легкого шока, но не этого. Дзен? От Лариски, которая в прошлом году выгнала клиента за то, что он пел «Мурку» в нос?

- Ты это… про что? - спросил он, садясь на табурет.

- Про что угодно, - ответила она, туша сигарету. - Читала тут книжку, «Дзен и искусство ухода за мотоциклом». Там про то, как все вокруг - иллюзия. Вот эта рука - тоже иллюзия. И твой фистинг - иллюзия. Чего ты вообще хочешь?

Иван почесал затылок. Чего он хотел? Сначала - просто прикола, потом - может, чего-то еще, но теперь, под взглядом Ларискиных глаз, похожих на два выключенных телевизора, он растерялся.

- Ну, типа… экзотики, - выдавил он. - А ты прям буддистка, что ли?

- Не прям, - усмехнулась она. - Но там есть мысль: если ты чего-то хочешь, то это уже страдание. А если не хочешь - то свобода. Вот ты с этой рукой пришел страдать или освободиться?

Разговор завертелся, как пластинка Ободзинского на 45 оборотах. Иван, который в жизни дальше «Спартака» и отчетов в райком не уходил, вдруг оказался в дебрях восточной философии. Лариска рассказывала про коаны, про то, как монах спросил мастера: «Что такое звук одной ладони?» - и мастер дал ему по шее.

Иван кивнул:

- Это я понимаю. У нас в «Спартаке» так с новичками: не знаешь, где штанга, - получай по башке.

Она засмеялась, и они перешли на чай «Три слона», забыв про руку, которая лежала на столе, как буддийская статуэтка из комиссионки.

Лариска вспомнила, как однажды медитировала под дождь, а Иван - как в 82-м на сборах в Крыму смотрел на море и думал, что жизнь - это просто волны, которые гонят ветер.

- Это и есть дзен, - сказала она. - Ты тогда был ближе к просветлению, чем сейчас с этой спартаковской пластмассой.

- Может, и был, - согласился он. - А теперь что?

- А теперь пей чай, - ответила она. - Просветление - это когда тебе не надо ни рук, ни фистинга, ни даже меня.

Иван допил чай, посмотрел на Лариску, на драконов на ее халате, на руку, которая так и не пригодилась, и вдруг почувствовал, что идея с фистингом растворилась, как сахар в кипятке. Он встал, сунул руку обратно под куртку и сказал:

- Ладно, Ларис, я пошел. Может, еще загляну. Про коаны поболтать.

- Заглядывай, - кивнула она. - Только без манекенов. Пустота и так везде.

Он вышел в подъезд, где лифт все еще гудел, как мантра, и подумал, что, может, «Спартак» - это тоже иллюзия, а настоящая база - вот тут, в голове, где Лариска только что посеяла зерно чего-то странного и легкого.