На третьей неделе осеннего семестра, когда листья за окнами аудитории уже обрели тот самый оттенок ржавчины, который напоминал Сереже Фирсову о шайках из сна про женскую баню, произошел случай, навсегда изменивший его судьбу в глазах класса. В тот день Мальвина Николаевна, учительница основ кибернетики с лицом, похожим на потрепанную ветром маску театральной трагедии, вошла в класс с обычным своим видом — слегка сутулая, с очками на цепочке, болтавшихся где-то в районе необъятной груди, словно маятник, отсчитывающий последние секунды ее терпения.

Сережа, уже тогда известный своей способностью выпить во сне одиннадцать кружек пива и не пролить ни капли на тетрадь с конспектами, сидел в углу у окна. Его пальцы лениво чертили гелиевой ручкой на полях что-то про восстание роботов-пылесосов против буддийских монахов, когда взгляд упал на очки Мальвины Николаевны. Она положила их на стол, как всегда, перед тем как начать лекцию, и принялась рассказывать про алгоритмы с таким видом, будто пересказывала сон, в котором ей явился сам Алан Тьюринг с коаном: «Если машина думает, то где ее пустота?» Сережа, давно освоивший искусство слушать лекции в состоянии дзен-трансаа, вдруг почувствовал, как внутри него шевельнулась какая-то озорная пустота — не та, что ведет к просветлению, а та, что толкает на мелкие шалости ради проверки реальности.

Когда Мальвина Николаевна отвернулась к доске, чтобы нарисовать кривую, похожую на профиль спящего дракона, Сережа, не вполне отдавая себе отчет, скользнул к учительскому столу. Очки лежали там, поблескивая стеклами, словно два маленьких зеркала, отражающих иллюзию ее авторитета. Он взял их, чувствуя, как рука движется сама, будто ведомая невидимым потоком кармы, и засунул их в верхний ящик стола — глубоко, в самый угол, туда, где пыль и крошки от мела давно образовали свой собственный маленький сансарный цикл. Ящик закрылся с легким скрипом, похожим на стон проснувшегося на секунду сознания, и Сережа вернулся на место, даже не моргнув.

Лекция текла дальше, как река в дзенской притче: вроде бы движется, а вроде бы и нет. Мальвина Николаевна закончила объяснять что-то про нейронные сети, хлопнула ладонью по столу и потянулась за очками. Их не было. Она похлопала по столешнице, заглянула под журнал, потом открыла ящик — сначала осторожно, потом с нарастающим беспокойством. Пальцы шарили по бумагам, задевали скрепки и старый ластик, но очков не находили. Сережа, глядя на это из своего угла, видел, как ее лицо медленно покрывается трещинами паники, словно маска, готовая вот-вот рассыпаться. Она подняла глаза на класс и спросила дрожащим голосом: «Кто-нибудь видел мои очки?» Тишина была такой густой, что в ней можно было услышать, как где-то в глубине сознания крутится колесо дхармы.

Никто не ответил. Мальвина Николаевна снова полезла в ящик, теперь уже обеими руками, выгребая содержимое на стол: огрызок карандаша, листок с чьей-то шпаргалкой про квантовые состояния, билет на трамвай с истекшим сроком годности. Очков не было. Тогда она замерла, глядя в пустоту перед собой, и вдруг заплакала — тихо, но с такой безнадежностью, что даже Сережа почувствовал, как его дзенская отстраненность дала легкую трещину. Слезы текли по ее щекам, оставляя мокрые дорожки на пудре, а класс молчал, будто застыл в медитации над иллюзорностью происходящего.

«Я больше не могу», — сказала она наконец, вытирая лицо рукавом кофты, и, собрав свои бумаги в охапку, вышла из аудитории. Больше ее не видели. На следующий день вместо нее пришел новый преподаватель — лысый мужчина с голосом, похожим на гудение старого процессора, и слухи поползли, что Мальвина Николаевна уволилась, не выдержав потери последней опоры своей реальности — тех самых очков.

Сережа стал героем класса, но героем мрачным, как персонаж из сна, где бодхисаттва отказывается от нирваны. Одноклассники смотрели на него с смесью восхищения и легкого страха, шептались, что он, мол, достиг просветления через хаос, а его поступок — это коан, который никто не может разгадать. Сам Сережа ничего такого не думал. Он просто сидел у окна, глядя на ржавые листья, и чувствовал, как внутри него растет странная тяжесть — не то карма, не то осознание, что даже в пустоте шалости есть последствия.

Иногда ему снилось, что очки Мальвины Николаевны лежат в том ящике до сих пор, покрытые пылью, как реликвия давно забытого учения. А иногда — что она вернулась за ними, но, открыв ящик, нашла там только зеркало, в котором отразилась ее собственная пустота. И тогда Сережа просыпался, проверял карман, убеждался, что булавка с зеленой горошиной на месте, и шел на лекцию, чтобы снова заснуть…