Когда-то я была актрисой. Неудачницей с гонорарами в девяносто шесть рублей и вечным ощущением, что где-то там, за тусклыми кулисами «Ленкома», идет настоящая жизнь. Там, где пьют не портвейн «Агдам» из граненых стаканов, а шампанское из тонких фужеров, где мужчины пахнут не махоркой и соляркой, а кожей и дорогим табаком, где слезы — не от того, что опять не дали роль, а от любви, от страсти, от всего этого декадентского безумия, про которое пишут в романах.

Я жила на улице Рубинштейна, в коммуналке, где соседка-парикмахер каждое утро сушила волосы феном, а я лежала на раскладушке и думала: «Вот бы проснуться в Париже. Или хотя бы в Москве». Но вместо этого — опять автобус, опять кастинг, опять: «Спасибо, мы вам перезвоним».

Однажды я решила, что пора меняться. Записалась на курсы французского при ДК «Выборгский».

Моей первой партнершей по диалогам стала Люся Караваева — бухгалтер из ЖЭКа, известная тем, что однажды выиграла конкурс «Мисс Пятилетка» в 1978-м.

— Ну что, артистка, — сказала она, — покажешь мне свою «парле франсе»?

Я кивнула, открыла рот и выдавила что-то среднее между «же ву ди» и «же ву зет».

— Ты чего? — спросила преподавательница Маргарита Петровна, поправляя очки.

— Я… я думала о Дюма, — пробормотала я.

— О ком?

— О писателе.

— А, — сказала Маргарита Петровна. — Ну, в следующий раз думай о спряжении глаголов.

Но «следующего раза» не случилось.

***

Тогда я решила стать поэтессой.

Написала стихи. Что-то о дожде, о пустых скамейках, о мужчине, который не пришел. Отнесла в литературный журнал.

Редактор, женщина с прической, напоминавшей ворох сухой соломы, долго листала мою тетрадку, потом подняла на меня глаза:

— У вас тут написано: «Он закурил и посмотрел в окно».

— Да, — сказала я.

— А что он увидел в окне?

— Ну… дождь.

— Дождь — это скучно. Пусть лучше увидит тень от фонаря. Или свое отражение. Или… мертвую синицу.

— Зачем мертвую синицу?

— Чтобы был трагизм! — воскликнула редактор. — Читатель должен страдать! Рвать на себе волосы! Перечитывать в три часа ночи!

— Но он просто курит и смотрит в окно…

— Тогда пусть хотя бы закурит не «Приму», а «Gauloises». И выпьет не «Советское», а коньяк. И назовите его не Сережей, а… ну, скажем, Антуаном.

Я забрала тетрадку и ушла.

***

Теперь я работаю в детском театре. Играю Белочку в утренниках. Иногда смотрю в окно.

Режиссеры и продюсеры все так же проходят мимо. Иногда один из них оборачивается — наверное, случайно.

Я улыбаюсь ему.

Он не улыбается в ответ.

Но я все равно улыбаюсь.

На всякий случай.