Машина дааа, достойная. И история у неё особая…

Тогда мы стояли со своим полком в небольшой немецкой деревушке Миттерфирмиансройт.
Шли затяжные бои. Наши уже во всю бомбили Берлин. Рокоссовский со своими орлами подходил к Одеру. А тут, понимаешь, выдалась небольшая передышка.

Надо сказать, что у меня был трофейный кокаин — для медицинских нужд. И весь полк это знал.
Народ-то у нас был простой, не декадентствующий. Пили свои «наркомовские» перед боем, кто выживал после боя — спиртиком грелись. Штабные нет-нет да и кёнигсбергским коньячком баловались.

А кокаин был для особо тяжко раненых. С обезболивающим в 45-м стало уже получше, но всё равно новокаин поступал неравномерно, да и тот в небольших количествах и быстро кончался — бои шли тяжёлые, фашисты сопротивлялись как звери. Поэтому у меня был НЗ на такие случаи.

В большой жестяной банке с драконами — из-под конфитюра «Эйнем».

И вот на второй день после размещения в Миттерфирмиансройт приехал к нам генерал Мурашкин.
Мужик, надо сказать, был легендарный. Голова лысая, как ковун на бахче у деда в Урюпинске. Взгляд — как бритва из челябинской стали. Суров был мужчина: приказы отдавал быстро, немцев бил исправно, чужих не жаловал, своих в обиду не давал, но и патоку по голенищу не размазывал.

Приехал он на сказочно красивом «Мерседесе» 170V 36-го года выпуска.
Открытый верх, красный как язык у дьявола, блестит весь, на солнце переливается, как ёлочная игрушка на Рождество. Не автомобиль — сказка Венского леса! )))

Приехал Мурашкин уже глубоко под вечер. Влетел, как орёл над Казбеком, усталый, сердитый и с порога матюками:
— Кто главный? Какого хера 175-миллиметровые не зачехленные? Почему не застёгнуты, товарищ лейтенант?! (это он мне)

Ну, я, понятное дело, в елочку. Пуговицы застёгиваю, жду, чего изволят.
А он пошумел минут пяток, смотрю — обмяк маненько и говорит:
— Лейтенант, я тут тормозну на ночь, ты уж, дружок, устрой всё лучшим образом.

Ну, я сообразил поужинать: наших потеснили, нашли ему отдельную хатёнку с пожилой немкой.
Сели мы после ужина, закурили по морской сигарке. Понятное дело, я внимаю, генерал отдыхает.

И тут влетает вестовой Колтырин:
— Товарищ генерал, разрешите обратиться к товарищу младшему лейтенанту?
— Товарищ младший лейтенант, раненых привезли. Двое по тяжкому, медицина лекарство просит.

Ну, понятное дело. Полез я в заветный ларчик, достал жестянку, ножом отмерил в газету, передал Колтырину и уж собрался заховывать своё хозяйство, как генерал меня и спрашивает:

— А что это у вас такое там в баночке?
— Да обезболивающее, товарищ генерал. Кокаин.

Тут глаза у генерала заблестели, как две черешни после дождя.
— Послушай, дружище. У меня ведь тоже раненые. А с кокаином беда. Ты бы дал мне по-товарищески.

Приказать мне генерал в таких вещах не мог — кокаин как бы полковое имущество, да к слову сказать, и не полковое даже, а личное. Вижу — загорелся Мурашкин, аж мурашки на шее высыпали.

— Я, товарищ генерал, с радостью бы, да ведь нам ещё до Берлина — как на хромой кобыле до Емельиной горы.
— А ты, лейтенант, не боись! Фашиста мы одолеем! Так ему лапти в межрёберную щель завернём, что в пятом колене икать будут! Ты лучше скажи, нравится тебе моя машина?

«Интересный поворот», — я про себя подумал.
— Да как не нравится. Конь-огонь, а не машина, товарищ генерал!
— Так вот, лейтенант, считай она твоя. Только полбанки лекарства особого тебе придётся за неё отвалить.

А машина эта непростая. Принадлежала она любовнице Гиммлера. Внутри, под сиденьями, есть охранная руна Альгис, мощи тибетского монаха Тимурджипока-ринпоче и кельтский крест на днище выгравирован.

Машину эту ни пуля, ни бомба не берёт. Ежели кто в ней едет — хоть в ад, хоть на дно океана провалится — ничего с ним не будет.

«Делаааа!» — только я и подумал тогда.
— Ну! По рукам, разведка? — генерал навис надо мной, как тень отца Гамлета.

Недолго мне и думать пришлось. Полегчала моя шкатулочка на полбанки, генерал мне шлёпнул в ладонь блестящими ключами — и пошли мы врасход спать.

С утра Мурашкин вызвал по вертушке кого-то из своих. Прикатил помятый «Виллис», генерал на прощанье мне хитро подмигнул, хлопнул по плечу и затарахтел по мартовской грязи…

А на том «Мерседесе» доехал я до самого Рейхстага цел и невредёхонек.
8-го мая только выбежал, как из-под земли, худой немец, заорал что-то по-своему, по-фашистски, и полоснул моего «красавца» огненного по боку длинной очередью.

Немца почти тут же подстрелил мой ординарец Бекешин, а «Мурзик» так и остался с проклёвинами стоять перед Рейхстагом…