Образ богини фемдома при помощи нейросети как будто сам собой образовался. Но так ведь обычно не бывает: если есть какое‑то божественное существо, то про него обязательно должна существовать какая‑то мифология.

Что‑то мне подсказывает, что эта богиня является древней языческой и жестокой к людям. Ну, я художник — я так вижу.

Потому история её возникновения должна быть воспета в каком‑то древнеязыческом мифе.

В те времена, когда Асгард сиял в зените своей славы, Всеотец Один с печалью взирал на Мидгард. Он видел, что многие мужи, рожденные для великих битв, отринули меч. Страх поселился в их сердцах, и не ярость берсерка вела их, а жажда покоя и земных утех.

Разгневался Один, ибо Вальхалла нуждалась в героях, а не в тех, кто дрожит перед тенью. Тогда призвал он Хейд — самую строгую и прекрасную из своих дев, чье сердце было холоднее льдов Нифльхейма, а воля — крепче корней Иггдрасиля.

— Ты станешь моим бичом, — провозгласил Всеотец. — Ибо те, кто побоялся стать воином Одина, не достойны свободы. Ты заберешь их души раньше, чем Хель коснется их лиц.

Один наделил Хейд древними чарами, способными связывать невидимыми цепями сердца и разум. С того дня в день Зимнего Солнцестояния, когда границы миров истончаются, Богиня спускается в мир людей. Она выбирает лучших из юношей — тех, кто был наделен силой, но потратил её на праздность.

Одним взглядом своих темных глаз она вырывает их души из круга судьбы. С этого мига такой юноша обречен: он никогда не найдет тепла в объятиях земной женщины, ибо его сердце уже принадлежит Хейд. Он будет вечно искать ту, что заменит ему её лик, но найдет лишь тоску и печаль.

Завершая обряд, Богиня возвращается в чертоги Одина. Там, среди вечного тумана, стоит Великий Дуб, ветви которого тянутся к самому небу. На его ветвях Хейд замыкает тяжелый замок, в который вплетена воля порабощенного. Пока замок закрыт — душа юноши находится во власти Богини, в её вечном духовном рабстве.

Охраняют тот Дуб Ангелы-Воители — ледяные девы с белыми крыльями и мечами, карающие любого, кто посмеет подойти к дубу.
А на поясе Хейд звенит связка ключей. Каждый ключ — это запертая мужская судьба. И только она решает, кому из них суждено вечно томиться в оковах её воли, а чье сердце когда-нибудь обретет покой. Но еще ни один замок на Великом Дубе не был открыт дважды...

И сказала Хейд, стоя у корней Дуба:
— Не плачьте о них, живые. Они не мертвы, но и не живы.
Они — забытые.
Я — та, кто замыкает круг.
Я — холод, что останавливает тление.
Пока стоит Дуб, пока цел замок, пока звенит ключ на моём поясе — их души не найдут покоя.

Или так.

В зените славы Асгард процветал,
Но Один хмуро на людей взирал:
Отринули мужи свой гордый меч,
Не жаждут битв и не желают сеч.

Разгневан бог: труслив и слаб герой,
Он жаждет лишь утех и лишь покой.
Тогда из тени он призвал её —
Хейд, чьё в руках застыло остриё.

Сердца холодного не тронет льда слеза,
В её очах — бескрайняя гроза.
— Ты станешь бичом им! — Один провозгласил, —
Чтоб тех пленить, кто воинский дух забыл!

И в день, когда смыкаются миры,
Спускается Богиня из горы.
Её глаза — бездонная тюрьма,
В них — сладкий плен и вековая тьма.
Она крадёт из круга их судьбы,
Их души обречённые слабы.

Отныне им не знать любви земной,
Их ждёт тоска и зов её немой.
Вернувшись в Асгард, где стоит туман,
Где древний Дуб скрывает свой изъян,
На ветви Хейд замок стальной кладет —
Так волю их в рабство она берет.

Тот Дуб хранят воители-девы,
Белы крыла, суровы напевы.
Им меч — закон, а вера — лишь она,
Богиня, что властью Одина сильна.

А на бедре её — ключей святой металл,
Чей звон не раз мужскую гордость рвал.
Пока замок на Дубе том висит —
Душа раба Хранительнице принадлежит...